понедельник, 1 мая 2017 г.

Эстетика фотографического брака.





Эстетика плохой фотографии держится на нескольких предположениях.
Часть из них   - предположения от противного, и я их не беру в расчет. Типа: неряха в эпоху гламура, как муха в супе: пользы мало, зато все только о тебе  и говорят. Или: нерезкость, заваленный горизонт, зерно в кулак, мусор на негативе – высший шик нонконформизма.
Я не беру в расчет ни художественного метода, таким образом обоснованного, ни интерпретации, из этих предположений исходящей.
Еще одно предположение: нечем удивить в хорошей фотографии – снимай плохую. Можешь выдавать ее за авангард.

Но есть в плохой фотографии кое-что другое, и как раз оно мне кажется очень важным. Ради него стоит снимать и внимательно рассматривать плохую фотографию.



В июне-июле 2012 года в Центре современной фотографии в Мельбурне  проходила выставка «Lost & Found: Family Photos Swept away by the 3.11 East Japan Tsunami».
Семейные снимки, во множестве обнаруженные после катастрофы в Восточной Японии, смытые и поврежденные стихией, не были возвращены семьям хотя бы потому, что установить личности изображенных  было невозможно. Вместо этого их очистили, высушили, оцифровали и каталогизировали. Они стали своего рода памятником.
И вместе с тем их абстрактно-экспрессивная красота, естественная и непреднамеренная,  задала работу теоретикам фотографического искусства.
























 



Здесь нет этической ошибки: мол, перед тобой жертвы катастрофы, а ты любуешься абстрактной красотой истерзанного полароида. Напротив, это в высшей степени этическое движение.
Код фотографий разрушен. Их индексальность -  время, место, имя собственное – уничтожена. Вместо этого «анонимные изображения открыли свою фундаментальную структуру в ее связи с алхимией, показали, как образ появляется/исчезает для нашего взгляда, незакрепленные, словно возвращенные к начальному моменту своего проявления в темной комнате фотографа, они из документов превратились в искусство» (М. Баньян http://artblart.com/2012/07/08/review-lost-and-found-at-the-ccp-melbourne/ ). 

Разрыв между изображением и его референтом создает для меня вместо одной семиотической области представления (знака) две области присутствия (бытия).  Это, во-первых, чистая алхимия фотографии, феноменологически  привлекательная, как природное явление, как естественный рисунок камня, водной поверхности или древесины. Это, во-вторых, чье-то существование, таинственное  и трогательное, безымянное и едва заметное. Его излучение почти не касается поверхности снимка, и это вынуждает меня двинуться ему навстречу, пристальнее всмотреться, искать и находить за чешуйками эмульсии выражение лица, взгляд, жест, и последним усилием восстановить мгновение жизни в его целостности. Мгновение, когда кто-то нажал на спуск, а кто-то улыбнулся навстречу.






Конечно, японские семейные фотографии, пережившие цунами – это  особый случай.  Но деформированная фотография – это уже эстетическая система. Цель ее все та же – расщепить знак, разрушить  фотографическую репрезентацию ради двух форм подлинного присутствия (тут уместно слово «экзистенциального»). Поэтому Мирослав Тихий не решается выводить своих девушек и женщин на фотографическое зеркало, оставляя их наполовину там – в «недоснятом» моменте городского лета 1970-х. Живых и почти неотраженных. Поэтому Тихий не дисциплинирует  свой фотографический хлам – аппарат, пленку, засвеченную бумагу – предоставляя ему полную возможность стихийного бытия.
Это не просто «плохая» фотография. Это высшая форма философского эстетизма.

 
Мирослав Тихий. 1970-е.

Мирослав Тихий. 1970-е.

Мирослав Тихий. 1970-е.

Edmund Teske, Ted Van Fossan and Jane Lawrence, Santa Monica, California 1959

Maite Valcke. Favela. January, 2016



























































































В этом ряду «плохая» фэшн-фотография занимает свое место.  Дело в том, что она не является репрезентацией реальности. Это репрезентация репрезентации. Так что при расщеплении знака выделить присутствие трудно. Высвобождается еще один уровень игры. 

Cathleen Naundorf . 4pm in London. Philip Treacy design. 2016

Cathleen Naundorf. La parisienne I. Dior. 2016









































































Тем интереснее разобраться.








Комментариев нет:

Отправить комментарий

Примечание. Отправлять комментарии могут только участники этого блога.