среда, 12 июля 2017 г.

Андрей Пономарев. Топология чувств.



В конце июля Soft Focus занимает люкарный зал ВЗ Союза художников России выставкой пейзажных фотографий Андрея Пономарева.  Не вполне «виды» (это предполагает особенную живописность, услаждающую глаз), не вполне «записки путешественника» (это предполагает серийность и подробность впечатлений). Просто ландшафты, снятые на Алтае, Приполярном Урале, на Таганае и в других географических точках.
Пейзаж – фотографический жанр, переживающий в настоящее время пик популярности наряду с портретом-селфи. Фотографически оснащенный люд нынче много ездит по миру. Этой констатацией можно было бы ограничиться.
Но выставка Пономарева – хороший повод подумать о пейзаже как модели фотографического мышления.

Начать с конкретного снимка.

А. Пономарев. Без названия. 2013.

Велик соблазн убрать цвет, чтобы вернее угадать здесь пейзажную модель, широко применявшуюся Анселем Адамсом.



Или это снимок:

А. Пономарев. Застывшее движение. 2014.



Убрав цвет, опознаю пейзажную модель Майкла Кенны.



Дело вовсе не в подражании.  Пономареву нравится Кенна, Адамс его оставляет равнодушным, а с Жоан Фонкубертой или Дэвидом Хоптманом он, быть может, даже не знаком. Тем не менее, я нахожу в ландшафтах Пономарева элементы пейзажного мышления последних:

А. Пономарев. Без названия.

А. Пономарев. Ритмы. 2015.



И не нахожу ничего схожего с пейзажными моделями, скажем, Франко Фонтана, Эрнста Хааса, Картье-Брессона или – ближе – челябинских фотографов Олега Астахова и Ирины Катаевой.

И уж тем более – с –

Крис Фрил. Волна. 2015.

или с –

Родни Грэм. Дуб. Гальяно Айленд.

Грэму, Фрилу и, скажем, Андреасу Гурски, чтобы создать ландшафтную модель мысли, не надо искать ее в природе. Она естественно существует в их эстетической философии. Пономарев, как он сам признается, напротив, ищет в окружающей природе точку, где сходятся свет, погода, дерево, камень, горизонт. Сходятся так, чтобы Андрей Пономарев мог внутренне воскликнуть: «Слава Богу, это я!». И тут он нажимает на спуск, потом доводит цифровой цвет до состояния, какое блеснуло ему в момент открытия (у Пономарева редкостная зрительная память), и опускает ландшафт в копилку самопознания. В таком вот порядке.
Ансель Адамс и Майкл Кенна тут ни при чем. Просто пейзажные модели, отшлифованные ими до блеска, принадлежат к числу универсальных способов видеть природный мир. Для того, чтобы пользоваться ими, созерцателю не надо обращаться за помощью к маститым фотографам.
Работа над выставкой Пономарева соблазнила вернуться к некоторым хорошим текстам: к «Выражению и смыслу»  Валерия Подороги:

«Мысль топологична, поскольку имеет место и без него немыслима.
Три конститутивных элемента: небо — горизонт — земля. Ландшафтный образ определяется геометрией сложной кривой, что связывает точки земли и неба в той конфигурации, которая отражает силу их взаимодействия.
Ландшафтный образ остается образом, демонстрирующим нам не столько некое "чувство природы", сколько воображаемый план места, где может расположиться архитектонический идеал той или иной философской системы…
… Эмпедокл и вулкан, Кант и шпиль, венчающий собор, Киркегор и гора Мориа, Хайдеггер и "хижина", Ницше и ледниковые пропасти Верхнего Энгадина».

к статье «Визионерская сила искусства пейзажа» Олдоса Хаксли:

«Среди многих деревьев лишь только одно,
Одно только поле при взоре моем
Напомнят о прошлом вместе, вдвоем.

От взора Вордсворта ускользнул «визионерский проблеск». Я припоминаю похожую вспышку и непреходящую важность, присущую дубу, одиноко растущему по пути из Рединга в Оксфорд, на фоне бледно-холодного неба на вершине холма в окружении необъятных просторов полей».
И уж конечно, к Кеннету Кларку («Пейзаж в искусстве») и Джону Рёскину.
«Впервые вокруг него лишь молчание Природы: ее свобода скрыта от него, но слава - ему явлена. Долгожданный покой: не грохочут тележки, не гудят недовольные голоса в задней комнате парикмахерской - только крик кулика в небесной выси и звонкое, будто колокольчик, журчание ручейка в тени от утеса. Долгожданная свобода. Глухие стены, темные решетки, огороженные поля,         запертые на замок сады - все исчезло, словно во сне узника, и вокруг, сколько хватает глаз и сколько можно пройти пешком, - одни торфяники и облака. Долгожданная красота: вот она, здесь, в этих пустынных долинах, а не у людей! Не только их бледные лица, изможденные или ожесточенные, не только мириады несовершенных человеческих существ создал Господь. Здесь сотворенное Им пребывает в первозданном совершенстве: гордая высь порфирных скал, и голубизна речных заводей, и нежная блестящая листва деревьев, и пронизанный вечерним солнцем туман на нескончаемых холмах» (Дж. Рёскин  «Современные художники» ).


Есть, как видно, мысль, что пейзажное видение, в отличие от натюрмортного и портретного, наиболее духовное видение. Почему и появился пейзаж позднее прочих жанров. Они развивались по мере  развития человека: от тактильно-хватательного отношения к миру до нарциссизма над зеркальной поверхностью (воды, картины) и, наконец-то, до призадуманности, как называет Мераб Мамардашвили глубокую философскую тишину, открывающую человеку собственную глубину и тайну. Пейзаж как раз – от призадуманности.
Велик соблазн прямо сейчас начать типологию фотографических пейзажей в подражание Кеннету Кларку.  Но дело долгое. Я различаю вчерне лишь типы фотографов-пейзажистов: отшельник, турист, чужак, обитатель, ювелир, ботанист, мастер гобеленов, демиург …  Я различаю, вслед за Хаксли, пейзажи возвышенные, доступные лишь парению духа,  и подручные, дающиеся в руки с феноменологической отзывчивостью. Я различаю пейзажи вертикальные (вершины/пропасти) и пейзажи горизонтальные…
Я не беру в расчет только пейзажные картинки, где единственным алиби фотографа является стаффаж – церковка с блестящим куполом или обнаженная девица  в реке, на мостике, под деревом и т. д..
Как пример сугубо авторской модели пейзажа хочу привести два снимка из последних работ Олега Астахова. Это его способ приводить простые и даже неприглядные элементы окружающей среды к оптической  формуле Эйдоса. Вот случай, когда взгляд буквально лепит, творит, преобразует объекты.  

О. Астахов. Из серии IR . 2017.

О. Астахов. Из серии IR . 2017.

И совершенно пленительный для меня, хотя вовсе не намеревающийся  очаровывать, а, напротив, отстраненно-ироничный способ Ирины Катаевой приводить живую сферу видимого к графической двухмерности, к упругой решетке, все время напряженно вибрирующей между  интеллектуальной конструкцией и  чувственно-сентиментальным спазмом.

И. Катаева. Из серии "Все равно ЛЮ".  2017.

И. Катаева. Из серии "Все равно ЛЮ".  2017.


Андрей Пономарев скорее путешественник. Странник. Это придает его ландшафтным фотографиям  разнообразие, естественную географическую  выразительность, созерцательность и слегка рассеянное внимание души, прислушивающейся  к себе самой сквозь гармоничный шум мира.

А. Пономарев. 2016.

А. Пономарев. 2015.

А. Пономарев. 2016.






Источник: http://www.fotosoyuz74.ru/YODA/ 



суббота, 8 июля 2017 г.

Маша Коротенко. Фотообразы.




Маша Коротенко расположила недавно на своей странице во Flickr’е несколько новых фотографий и среди них – две заметные абстракции:






и один натюрморт, профильтрованный сквозь цифровые приспособления так, что стал  похож на призрачные шедевры братьев Люмьеров, экспериментирующих в Автохроме.



Маша Коротенко – челябинский фотограф. Несколько раз мы встречались на моем семинаре в Киноцентре. На ее страницу я захожу время от времени, потому что это интересно. Интересно по двум причинам.
Во-первых, photostream Коротенко – удачная иллюстрация того, как молодой фотограф, еще не утвердивший свой собственный почерк, всесторонне пробует фотомедиум. Здесь есть цветы и листья, или снятые в строгом ботанизирующем стиле Карла Блосфельдта, или доведенные постобработкой до карнавальной неузнаваемости. Здесь есть дети, кошки и симпатичные женщины. Двери, окна и углы. Солнечные блики на мостовой и закатное небо. Деревня. Птицы, лестницы, классические сантименты городских скверов, жесткая лирика промзоны. И так далее. Полный набор общих фотографических тем.
Есть снимки в одном шаге от «замечательно»  - если б не грубость цифровой обработки. Есть почти гениальные снимки - если бы не подвела резкость. Словом, поиски, какими они и должны быть. 
В защиту Маши Коротенко: а) видна серьезность и долговременность усилий, б) закатное небо все-таки у нее ориентировано на стиль великих фотоминималистов, вроде Сугимото, а не на видовую фотографию широкого потребления. 

М. Коротенко. Без названия.
  И двери порой принимают вид метафизических порталов.


Во-вторых, есть на чем основательно задержаться. Те же абстрактные снимки. В них есть то, что можно назвать способностью мыслить в небольшом (намеренно ограниченном) цветовом и пластическом диапазоне. В малых интервалах, способствующих глубине эффекта. Само по себе это еще не гарантия удачи. Алена Заболотина, Сергей Жатков, Александр Глебов, Марина Шумакова (беру только близкие примеры) работают часто в интервалах больших и в диапазоне широком – и успешно. Насколько действительно хорошо то, что делает Маша, можно будет понять, когда прием разовьется в сериях снимков. И цвето-пластическая формула проявит свою автономию.
Но вот то, что уже сложилось в серию, и для меня это знаковый образ: деревья. Маше Коротенко замечательно удаются деревья. Она их чувствует. Причем, вовсе не как пейзажист или ландшафтный фотодизайнер.
Как художник, потому что  ее деревья – пикториальные. Обобщенные  до графики путем снижения чисто фотографических достоинств, тонированные цифровой «сепией», они производят впечатление сложного  мелкого рисунка графитом или углем на пожелтевшей бумаге. При этом сохраняют  пластическое качество фотографизма в фактуре коры и кроны, в случайности, прихотливости, бесконечных вариациях свето-теневых линий и пятен.
Что еще важно, молодой фотограф чувствует пейзаж ностальгически. Или мифологически. Во всяком случае, каковы бы ни были возможные коннотации – эльфийская роща Джона Р. Р. Толкиена или калотипия Уильяма Ф. Тальбота – эти кроны и стволы,  и трава составляют целостный образ, слегка размытый, не вполне сфокусированный, заключенный, как в бледный янтарь, в то, что Павел Флоренский называл «средовым телом», то есть феноменологическим полем ощущений-воспоминаний, соединяющим того, кто смотрит, с предметом наблюдения.










Источник: https://www.flickr.com/photos/149698227@N03/

«Переходы» Ильи Фролова. Кураторский проект группы a table.






6 июля открылась вторая выставка кураторской группы a table (именно с такой орфографией) в арт-отеле «Арбат» по улице Советской. В самом центре города. Между проспектом Ленина и бульваром Коммуны. Укромное и одновременно стильное место.
Группу a table  составляют Марина Денкевич и Яна Новослугина.  Когда-то (не так давно) я имела академическое отношение к диплому Денкевич о неклассической художественной коммуникации  Льва Гутовского и проблемах кураторской концепции. В то время Марина работала в галерее «Окно» и получала степень бакалавра искусствоведения. Яну я тоже узнала сначала в галерее «Окно», потом – в магистратуре ЧелГУ. Так что люди приятно знакомые.
Марина Денкевич, Илья Фролов, Яна Новослугина.
Хотелось бы узнать из первых уст, почему они - a table . Впрочем, могу догадываться: английское слово отсылает к  «стол»,  «пища»,  «сотрапезники»,  «алтарь»,  «скрижаль». На всякий случай оставляю все, тем более, что группа, во-первых, не без серьезных культурных претензий, а во-вторых, намерена в дальнейшем устраивать в ресторане отеля изысканные арт-ужины в присутствии шедевров Караваджо,  Класа Виллема Хеды  и др.  Что отсылает в свою очередь не только к ветчине и устрицам, но и французскому tableau: картина, зрелище. К пище духовной.
И как тут не вспомнить еще и латынь: septem — convivium, novem — convicium, т. е. семеро (сотрапезников) – еда, девять – беда.  Я к тому, что помещение выставки (собственно, вестибюль небольшого отеля) непривычно тесное и причудливо устроенное. Оно не может вместить такое количество зрителей, которое чревато отчуждением, холодностью и одиночеством в толпе. Планировка вынуждает разворачивать экспозицию в узком дугообразном коридорчике с темными стенами и низким потолком. Есть, правда, чуть более свободные пространства – для фуршета и тусовки. Но в любом случае зритель, привыкший к просторнейшим, полным света залам Музея искусств, Выставочного зала или даже белым залам «Окна», где есть дистанция между посетителями и работами, чувствует себя очень непривычно, касаясь лопатками холста на одной стене и едва не влипая фасадом в холст напротив. Поясню сразу: это чертовски приятное ощущение! Как у ребенка, которому позволили, наконец, есть варенье руками. Я догадываюсь, что концепция «кожного» восприятия искусства  не созрела у Денкевич и Новослугиной в их внутренней кураторской лаборатории и они не искали придирчиво среди множества свободных мест, жаждущих стать арт-галереей, именно то, которое позволит впитывать картины лопатками и кончиком носа. Челябинск не так устроен. Но как удачно они вписались в странное пространство «Арбата»! Первую выставку - «Новую свободу» Влада Зорина - я вживую не смогла увидеть, но, кажется, и на тот раз выбор автора и жанра хорошо гармонировал с коридорным изгибом и цветным клубным полусветом.
Возвращаясь к латинской поговорке: теснота пространства вмещает очень немного зрителей за раз и тем способствует близости – и человеческой, и эстетической.









Арт-журналист  и писатель Максим Бодягин  с художником Ильей Фроловым. 























Что касается самой экспозиции Ильи Фролова, то тут мои впечатления не слишком отличаются от восторга ребенка, запустившего пятерню в банку с вишневым вареньем. Удовольствие лакомиться этими сочными холстами напрочь лишает желания формулировать их «послания».   Мне нравятся в художнике Фролове по крайней мере три черты. Первое: он не знает, что должно нравиться широкой публике. И слава богу. Иначе – с его-то жизнерадостной палитрой  - он рисовал бы рекламные билборды. Второе: он точно знает, что нравится ему самому, его  краскам и его инструментам. Это дает особенный эффект холстам: их  разнообразные элементы – цветовые полосы и пятна, брызги, потеки, монохромные поля с рельефной рябью – весело ластятся друг к другу. В этой веселости, в свободе от социального заказа, в художественной самоцельной игре  - третья прелесть картин Фролова. Забавно видеть, как в его игре принимают участие живописные идеи Матисса, Уорхола, Поллока. Это и в самом деле игра, а не подражание или высокоумная апроприация.

Илья Фролов. Морской волк.

Илья Фролов. Поцелуй с языком.

Илья Фролов. Адам.

У художественной манеры Фролова есть еще свойства, занимающие меня как человека, склонного, прежде всего, к искусству фотографическому. Это способ кадрирования и демонстрация технической программы. 





На определенной глубине рассматривания это позволяет сблизить рукотворные картины и аппаратный фотоотпечаток для того, чтобы очертить метафизические контуры искусства как такового, которое ничему не служит (тем более – социально востребованному жизнеподобию), а разбирается с собственной сущностью. В конце концов -   такая эстетическая практика этически нагружена гораздо более, чем сервилистское иллюстрирование популярных тезисов. 

Снимки Дениса Искандарова взяты со страницы кураторской группы:


вторник, 6 июня 2017 г.

«День Шестой». Фотопроект Сергея Жаткова в Выставочном зале Союза художников.



























«И было утро, и был вечер: день шестой».
Ветхозаветные мотивы – лишь часть содержания экспозиции, расположенной в угловом («стеклянном») сегменте Выставочного зала СХ на улице Цвиллинга.
Три десятка снимков объединены в серии «Адам», «Ависага», «Лотовы жены», «Плоть от плоти его», «Давид и Мелхола», «Искушение», «Изгнание». К Ветхому Завету они приближаются сквозь слои живописных и поэтических аллюзий: Микеланджело, Ахматова, Цветаева.… 

И дело вовсе не в цитатах или подражаниях. Исключение, пожалуй, составляет лишь снимок «День Шестой», давший название выставке и преднамеренно отсылающий к «Сотворению Адама» Микеланджело. О связи с Ренессансом, с русскими Золотым и Серебряным веками заставляет думать скорее отношение фотографа к своей задаче, его способность наблюдать классический предмет искусства – человеческое тело – через оптику искусства. Далеко не всякий объектив такой оптикой является.

Сергей Жатков. Из серии «Лотовы жены».

Сергей Жатков. Из серии «Адам».

Сергей Жатков. Из серии «Давид и Мелхола».

Сергей Жатков. Из серии «Ависага».


Сергей Жатков. Из серии «Адам».

Особенность фотографических серий Жаткова – в трактовке магистральной темы проекта «ФотоТело» (Soft Focus), частью которого и является выставка "День Шестой". Формально эти серии демонстрируют выразительные возможности фотографии:  макросъемку, соляризацию, цифровой коллаж, послойную сборку изображения, фотоабстракцию, «прямую» фотографию, резкие фотографические ракурсы и т. д.  Содержательно они составляют философско-эстетический взгляд на человеческое тело. Взгляд  зрелый, здравый, искушенный, умный.

Выставка имеет возрастное ограничение – 18+.  Иначе – она рассчитана на зрителей, которые  давно (или только что) повзрослели в художественно-этическом смысле. Было бы слишком просто сказать, что человеческое тело в трактовке Сергея Жаткова – это модель мироздания.  Суть в том, что мироздание, по Жаткову,  имеет мягкость женской и упругость мужской  плоти,  линия небесного купола, оберегающего мир,  повторяет рельеф груди и живота атлета, хтонический покой  сгущается, чтобы стать видимым, в теплое нагое сонное тело, а мировые турбуленции принимают формы телесных дисторсий, усугубленных дисторсиями фотографическими.

Сергей Жатков. Из серии «Искушение».



























Сергей Жатков. Из серии «Изгнание».


















Вернисаж выставки Сергея Жаткова «День Шестой» состоится 13 июня в 18 часов в Выставочном зале СХ на Цвиллинга.




понедельник, 5 июня 2017 г.

Марша Тюдор. Сканографии.


Не далее, как в прошлую пятницу на семинаре «О фотографии» затронули проблему незрелости цифровых искусств: сканографии и синемаграфии.  Тезис: цифровые технологии развиваются настолько быстро, что новые эстетические возможности не успевают созреть и раскрыться в полной мере. Как если бы кинематограф остановился на стадии «Политого поливальщика».
Пока не нахожу аргументов против. При этом продолжаю не верить, что сканография и синемаграфия специально придуманы ради забавных картинок. Слишком серьезны в них деформации пространства и времени. Предполагают особую философию.
Но есть и приятные аспекты торможения в развитии этих искусств. По крайней мере, совершенствуется техника, изыскиваются новые приемы изображения.
Вчера зашла на страницу Марши Тюдор США, Калифорния) на сайте


Марша Тюдор. Из серии Departures.  Old World Tapestry I.

Марша Тюдор. Из серии Departures.  Olive Grove.



















































Марша Тюдор. Из серии Departures.  


























Марша Тюдор. Из серии Departures.  Veiled Walkway.



Конечно, это отклонение от прямого сканографического пути, эстетический компромисс. Но отклонение изящное и компромисс достойный. Во всяком случае, начинающим сканографам стоит поучиться этой рафинированной технике.  И начинать копить деньги на Epson V750.

Марша Тюдор. Из серии Departures.  Deep Sea Garden.

Марша Тюдор. Из серии Departures.  Shimmer Luminosity.

Марша Тюдор. Из серии Transparently. Crinoline Waves.
Марша Тюдор. Из серии Transparently.  Paynes Gray I. Paynes Gray II.

Марша Тюдор. Из серии Departures.  Limonium Glass.